Колоски

Пашка проснулся сразу же, как только бабушка Наташа положила влажную ладонь на его плечо и тихо, почти шепотом сказала:

-Внучок! Вставай, пора! Еда на сырне, а платок и твоя школьная сумка для колосков на табуретке у дверей. А я в огород, надо помидоры и огурцы полить, вставай!

Внучок – это он, Пашка Супрунов, сразу проснулся, что вообще-то для подростков противоестественно, и вспомнил, как мать вечером ему давала наказ: «Завтра наши комбайны будут убирать пшеницу на том поле, что сразу за станицей, где курган и где вдоль речки вы ходите на мельницу Юндина ловить рыбу. Возьмешь свою школьную сумку, повесишь через плечо и руки свободны – собирай колоски. Бабушка даст еще мой старый большой платок. Насобираешь несколько сумок колосков в платок, завяжешь узлом – и домой:

-А если полицай налетит?

«Полицаем» звали колхозного объездчика Григория Дыбко, который по циркулировавшим в станице слухам, во время оккупации служил у немцев полицаем в городе шахты, где кто-то из станичников и встретился с ним носом к носу на одной из многолюдных улиц. И пока один станичник соображал, что к чему, другого станичника – полицая — и след простыл. Так и остался этот факт без последствий для Дыбко. Оброс только слухами. «С Гришкой я договорюсь!» — успокоила Пашку мать…

Пашка рывком соскочил со своего топчана и прошлепал по прохладной доливке горницы к двери во двор. Сбегал куда ему было надо и к рукомойнику. Плеснул прохладной водой в лицо, протер глаза и к сырну в хате. Сел на скамейку и стал уплетать бабушкину затирку.

Хотя уже прошло больше года как окончилась война, но жить легче не стало. Редко какой день Пашке удавалось поесть досыта. Да и что значит досыта? Затируха – она и есть затируха! Даже если живот полон, есть все равно хочется. Затируха – это затертая на воде и сваренная в воде мука! Баланда, еда – обманка, потому как собственно затертой муки в разы меньше, чем самой воды! Но это еще не самое большое лихо. Ленинградцы вон кошек и крыс в блокаду ели! Так что затерка не самая худшая еда с точки зрения пережившего блокаду ленинградца. Пашка, конечно, знал о голоде и холоде жителей несчастного города – учительница рассказывала. Но желудок его этого не знал. И потому постоянно просил есть.

Наскоро позавтракав, Пашка сбегал в сад, подобрал в траве десятка полтора первых созревших и упавших жердел; наклонил ветку яблони белого налива, нарвал кислых еще, но для пацанов уже съедобных яблок. Сунул все это в сумку – и со двора вон.

-Воду чего не взял? Вон бутылка стоит, я приготовила! – крикнула бабушка Пашке, уже снимавшему петельку с калитки.

-Там криница есть, — откликнулся он и отправился добывать пропитание. «Туда пойду по улице, — размышлял Пашка. – А вот оттуда с колосками пойду по берегу реки. Там тихо, редко кто ходит. Разве что рыбак какой. Глушь! С одной стороны – берег реки, заросший камышом, с другой – сады и огороды жителей нашей же противоположной стороны улицы. Дойду до бабкиного Марфиного двора, прошмыгну сад-огород и в калитку, которой у бабки нет. Плетень и тот завалился. Зыркну по сторонам, перебегу улицу – и дома…

На улице тихо. Коров уже прогнали на выгон. Колхозницы тоже едут где-то на быках с песнями – слышно! В густых ветвях белых акаций, растущих вдоль дворов у заборов, то здесь, то там подают мелодичные голоса иволги. «Скоро улетят! – думает Пашка. – Они почему-то рано улетают…»

-Ты куда, Паш?

Пашка вздрогнул от неожиданности. У калитки знакомого двора (для пацанов и девчонок, живущих на этой улице, все дворы были знакомы) стояла заспанная, с взлохмаченными рыжими, как огонь волосами, Донцова Светка – Пашкина одноклассница. Училась Светка плохо, была драчливой. Даже ребята ее побаивались. Побаивались собственно не ее саму, а отца — председателя колхоза. Вот уж кто не знал, что такое затерка! Светка каждый день приносила в школу что-нибудь вкусненькое: то пирожки с потрибкой, то оладьи с медом, хлеб с сыром или колбасой. Светка не была жадиной. Она охотно предлагала Пашке то одно, то другое, что его очень стесняло и раздражало. А ну, как начнут дразнить в классе? У пацанов это быстро схлопочешь. Благосклонность Светки к нему, Пашке, не была бескорыстной. Так он полагал! Дело в том, что ее почти сосед по улице хорошо рисовал. Очень хорошо для своих лет! нарисует что-нибудь, принесет в класс – Светка тут как тут: давай меняться! Она ему бутерброд, он ей картинку. Так не стыдно! Так нормально, считал юный художник. Я тебе, ты – мне. Заработал!

-Ты куда, Па-а-аш? – переспросила Светка – соседка, щурясь на залитую солнцем улицу.

-Тебе правду сказать или?

-Правду! Правду! Ведь я все равно никому ничего не скажу.

-На мельницу иду рыбу ловить. Говорят здорово ловится. Успевай только удочку закидывать.

-А где же удочка?

-Да там. Я вчера ловил и в камышах спрятал. Чего ее туда-сюда таскать. Ну я пошел, некогда!

-А давай и я с тобой пойду. Вдвоем больше поймаем. Мне не надо, все – тебе!

-Да ну тебя! Всю рыбу распугаешь своим костром на голове.

-Вот еще! Жалко ему рыбы в речке. Тебе же б ловила!

Пашка молча продолжил свой путь. «Вообще-то Светка ничего девчонка, — ускоряя шаг, размышлял одиннадцатилетний мальчишка. – Вот только рыжая. И в кого она такая? У родителей волосы как у всех. А у Светки словно факел на голове

Показался выгон – окраина станицы – с пасущимися на нем коровами станичников и мысли Пашки потекли по другому руслу. Почти сразу же за садом окраинного двора возвышался обширный, довольно высокий курган, наверное, помнящий и печенегов, и половцев, и татаро-монголов. В станице про курган никто ничего определенного не знал и сказать по этому поводу ничего не мог. Ну курган и курган, как речка и речка. Никто не задается вопросом откуда она взялась? И почему течет вдоль этой окраины станицы в одном направлении, а у кургана делает резкий поворот – петлю и течет уже в противоположном, туда, к глинищам, к водяной мельнице.

Кстати, о кургане. Пашка неоднократно поднимался и сам, и с ребятами на его вершину. Далек-о-о видно вокруг! И хотя курган, казалось бы, пологий, но пока взберешься на него – запыхаешься. И еще примечательно то, что курган этот никогда не зарастает буйной растительностью, даже в дождливую пору лета. На нем постоянно, с весны до осени, седеет какая-то худосочная трава, очень напоминающая полынь в миниатюре.

Пашкину улицу за станицей продолжала пыльная проселочная дорога, уходившая резко вправо к видимой с окраины станицы колхозной молочной ферме – МТФ! И дальше, через бугры, к хутору, колхозному саду, птицеферме. Пашка там тоже с пацанами бывал. Шастали по саду, ловили в речке рыбу, раки. Особенно много было раков! Крупные, с клешнями, что твои клещи!

Пшеничное поле, на котором Пашке предстояло собирать колоски, с одной стороны граничило с дорогой, что связывала молочную ферму со станицей, с другой – крутым берегом реки с тропинкой, бегущей вдоль этого самого берега, заросшего камышом, к запруде водяной мельницы, означенной вдали только вершинами пирамидальных тополей.

Поле уже было скошено и обмолочено. Вместо моря созревшей пшеницы на нем лежали копешки соломы, на которых то здесь, то там сидели «блюстители порядка» — орлы степняки, высматривая в стерне мышей – полевок.

«А где же комбайны? Где мама, обещавшая, что он будет собирать колоски под ее опекой? Мальчишке сразу стало как-то не по себе одиноко. «Хорошо хоть орлы есть. Все же живые души», — размышлял он, все еще не решаясь ступить на убранное, осиротевшее поле. Пашка внимательно осмотрелся. Сделав руку козырьком, даже зачем-то посмотрел в сторону солнца: «Рано еще, а как припекает уже!» Прислушался, обхватив взглядом небо. Там, в бескрайной и бездонной голубовато-дымной выси, вовсю звонили в свои серебряные колокольчики, благословляя начало нового дня, видимые и невидимые жаворонки. А над ними и над всем миром, который только могли охватить Пашкины глаза и воображение, высоко-высоко парили кругами на распластанных крыльях орлы-степняки. Одни орлы отдыхают на копнах, другие купаются в небе.

Чувство одиночества как возникло внезапно, так внезапно и прошло. И Пашка смело ступил на стерню убранного поля. Сделал несколько шагов и присел, вскрикнув от боли. Подумал: «Это стерня так больно жалит!» Но присмотрелся – ужаснулся: между подстриженными под ежик стеблями пшеницы почти сплошным ковром, словно осьминоги, протянуло во все стороны свои стебли – щупальца растение, которое на местном языке называли «баранцами». Может быть такое название оно получило за свои колючки, напоминающие рогатые морские мины в миниатюре? Эти зеленые мины – горошины, утыканные острыми ороговевшими шипами, с каким-то животным остервенением вонзались в ступни ног. «И откуда их тут столько набралось? Попробуй теперь босоногий колоски насобирать! – досадовал Пашка. – И куда эти комбайны делись? Если скоро не появятся, значит, переехали на другое поле. Тут уборку закончили. Ладно, и так, и так надо собирать колоски. А их тут немало – вон сколько!»

Он достал из сумки материн зимний платок и задумался: «Куда бы его приспособить, чтобы не делать лишних движений по щетинно-минному полю?» и тут же решил проблему, обвязавшись платком, сделав два узла сбоку. Завязать узлы на животе, конечно проще, но будут мешать при наклонах. А наклоняться приходится раз за разом. Сумку Пашка повесил черед плечо и приступил к сбору колосков. Дело знакомое: школьников ежегодно во время летних каникул, да и в осенний период, колхоз привлекал к сбору урожая овощей и фруктов, сбору колосков, початков кукурузы, шляпок подсолнечника…

Как ни старался Пашка аккуратно ступать по «минному полю», но то и дело вскрикивал от боли и подымал то одну, то другую ногу, чтобы вытащить миниатюрную рогатую мину из ноги. Даже закаленная босоногость сельского мальчишки не спасала Пашку на стернистом усеянном баранцами поле. Но дело все же двигалось, хоть и не так быстро, как этого хотелось бы парню. К тому же, спустя какое-то время как-то так стало получаться, что он все реже и реже стал наступать на проклятые колючки. Поле как бы приняло его в круг своих друзей. Орлы, вначале взлетавшие при его малейшем приближении, сейчас нехотя взлетают даже тогда, когда он подходит чуть ли не к самой копне. Да и Пашка старается их не тревожить. Зачем? Орел – птица полезная, мышей жучит только так! Объездчику мышей никак не взять, а орлы – вот они! И на крыльях! И почти так же их много, как и мышей.

«В природе все справедливо устроено, как надо, _ машинально, почти автоматически подбирая утерянные комбайном колоски, — размышлял Пашка. – Вот как все происходит на самом деле? Мыши, чтобы жить, подбирают колоски, шелушат их и хрумкают зерна. А орлы, чтобы жить, ловят и едят мышей, как говорит учительница, препятствуют чрезмерному их размножению. А у людей? Только начала наша жизнь налаживаться, как не раз говорила бабушка Наташа, — немец напал! Спрашивается, чего тебе надо в чужой стране? Тебя звали? Нет! Сам пришел. Значит – вор! Преступник! Сколько бед наделал, сколько деток без отцов, а то и матерей оставил. Голодают, ходят по дворам просят милостыню. Да и взрослым хоть вой! Вот мамка! Целыми неделями дома не бывает. В колхозной бригаде повариха. Днюет и ночует там. Особенно, когда убирают хлеб. Приедет на ночь домой, помоется, обстирается – и опять в бригаду. А бригада от станицы – ого! Семь километров – Бакай называется. Пока доедешь на быках туда да оттуда, и песен напоешься, и выспишься. Пашка знает, бывал там. А Светки Донцовой мать поля и не видела. У печки стоит и стонет: «Ох, спину ломит…» А как же колхозницам, что целыми днями с тяпками или истиками* в поле? Или вот, как сейчас в уборку пшеницы у комбайнов? Мало того что солнце печет, так еще и все с ног до головы в полове и устюках!..»

Размышляя так о контрастах человеческих судеб, Пашка вспомнил особо понравившуюся ему мысль о том, что в любом «цивилизованном» человеческом обществе гораздо меньше справедливости, чем в сообществе зверей и птиц. Пашка вздохнул и почувствовал, как занемела спина, и хочется есть. Он разогнулся, осмотрелся. Солнце, стоявшее когда он начинал собирать колоски над станичными садами, уже приближалось к зениту. Орлы все так же кругами парили высоко в небе, а вот жаворонки приутихли. Лишь изредка зазвенит небесный колокольчик – и снова тишина.

Сборщик колосков осмотрелся, подошел к ближайшей копешке соломы, сел на противоположной от солнца стороне. Снял с плеча сумку с колосками и жердело-яблочным обедом. Хотел было идти за лежавшим в стороне платком, в который высыпал из сумки собранные колоски, но передумал и вытряхнул все содержимое сумки перед собой прямо на стерню. Обирая с яблок и жердел устюки, Пашка «заморил червяка», как в подобных случаях говаривала бабушка, и, подложив под голову сумку, чтобы солома не колола, стал смотреть в бесконечно высокое небо.

О чем думал мальчишка под знойным июльским небом Кубани на убранном пшеничном поле в первый год после войны? Конечно же, прежде всего о еде. Ему снова, в который уже раз вспомнился довоенный детский сад, в котором мама работала нянечкой, и как он, Паша, ни за что не хотел есть рисовую кашу, когда ее подавали деткам. Черные, продолговатые пятнышки на зернах ему почему-то казались «червяками». И вот из-за них то, как его ни уговаривали воспитательница и мама, он ни разу в детском саду не отведал рисовой каши! «Вот дурак!» — корил теперь себя Пашка. – И чего это мне в башку втемяшилось, что черненькое в рисовом зерне – это черви?» Слово «втемяшилось» направило мысли на деда, который частенько при случае говорил ему, Пашке: «Мужик, что бык, втемяшится ему какая блажь, колом ее оттудова не вышибешь!..» Ага. А при чем тут бык? И чего это он в небе летает и жаворонком поет? Да пусть себе летает, мне-то что? Мне бы колосков собрать побольше, чтобы дома похвалили и бабушка пышек напекла… И чего это мужик, как бык летает? А за ним гонится эта, как ее? Как ее? А, блажь! Где летает? Кто?..»

Умаявшийся Пашка с ногами исколотыми жесткой стерней и острыми баранцами уснул, как провалился в нечто нежное, пушистое, благотворное. Его, как пушинку, понесло по эфирным волнам Морфея. Однако притесняемому судьбой человеку и во сне нет покоя! Что- то жгучее, как кипяток, обожгло его ноги. Вскочил, машинально нагнулся, чтоб погладить ужаленные ноги и тут же моментально выпрямился, почувствовав, как таким же кипятком обожгло его спину. Почти рядом с собой увидел свесившегося с лошади объездчика с плеткой в руке.

-Ты шо на колхозном поле робиш, бисова твоя душа? Га?! – заорало на Пашку заросшее щетиной лицо в брезентовом картузе. – Я тыбэ пытаю чи кого? Га?! – и объездчик потряс перед лицом ошеломленного парня кнутовищем плетки.

-Пытаю, пытаю! Не видите, что ли? Колоски собираю, — зло ответил Пашка, постепенно приходя в себя после сонного переполоха.

-А ты знаеш чертив сын, шо цэ дило подсуднэ?

-А с голоду помирать не подсудно?

-Ух ты, бисова нэвира, який грамотный! – удивился «полицай» и почесал кнутовищем затылок. – Чий же ты будыш? Га?!

Пашка раздумывал: говорить или не говорить чей? Но уже имея кой-какой жизненный опыт решил, что надо сказать: станица не город, шила в мешке не утаишь. И назвал фамилию.

«Полицай» несколько секунд сидел на лошади, застыв, что-то соображая. Наконец, свесившись с лошади так, что его лицо чуть ли не касалось воняющей махорочным дымом бороды Пашкиного лица, спросил:

-Так ты шо сын наший бригадний поварихи Клавдии?

-Ну! – буркнул Пашка.

Дыбко повесил на шею лошади плеть, снял картуз, достал из кармана штанов тряпицу, вытер ею влажный картуз. И проделав все это в обратном порядке, сказал, не глядя на Пашку: -Связуй уси собраныи колосья в свою тряпицу и давай мини сюды. А сам иды к чорту, шоб я тэбэ на колхозном поли николы ны бачив. А матыри дома скажешь, шоб она тоби всыпала погуще, шоб ны дурковав. Чуешь?

— Слышу! – откликнулся подавленный сборщик колосков, подавая объездчику то, что собрал с таким трудом и чего теперь дома не дождутся. – Вот гад! Вот полицай! – негодовал мальчишка, имея горячее желание зачерпнуть земли и сыпануть ее в эти опухшие от частых попоек глаза колхозного стража. – И знали же кого назначить в объездчики! Что бы вы все провалились, гады!

-И сумку свою давай! – указал Дыбко на сумку с лямкой, которую, ложась отдохнуть, Пашка положил под голову.

-Ну, да! А я с чем в школу пойду?

-А-а-а… Ну тодди ныхай! – и объездчик, смешно сутулясь, ему явно мешал узел с колосками, не спеша потрусил на лошади к станице.

-Странно! Колоски не к комбайнам повез, а в станицу, в правление колхоза. Вот дурень! – глядя вслед объездчику, удивился Пашка. Но удивиться второй раз в этот день ему еще предстояло. Проводив злым взглядом Дыбко, Пашка с досады пнул ногой кучку половы, что горбилась возле копешки тут же радостно воскликнул: -Ух, ты! вот это да! – В Куке оказалось не меньше зерна, чем половы, он дернулся было взять эту золотоносную кучку, но передумал, сообразив, что это гораздо проще будет сделать бабушке дома. Пашка схватил свою школьную сумку и быстренько стал собирать в нее пригоршнями зернополову, радуясь тому, что хоть что-то принесет домой, а значит, будет из чего спечь пышки, предварительно отделив зерно от половы и превратив его в муку то ли в ступке дома, что очень трудоемко и долго, или у соседа на самодельной ручной мельнице, отдав за это десятую часть зерна.

Собирая зернополову, Пашка соображал: — А может, у других копешек тоже такие кучки есть? – Оказалось – есть! Только далеко не у каждой. Быстренько набив сумку зернополовой так, что лямки вот-вот могли оторваться, счастливый мальчишка счел за благо поскорее покинуть тяжкое, но вместе с тем щедрое для него поле. Сначала Пашка почти бежал, ловко лавируя между щупальцами баранцев. Но скоро устал и пошел шагом. Да и поле осталось позади, опасаться было некого и нечего. Он, как и планировал утром, пошел не по своей улице, а ее задами, что было гораздо безопаснее, так как место глухое – край станицы! По одну сторону еле заметной тропинки была речка с берегом, заросшим непролазными камышами, по другую – задворки огородов и садов тех, кто жил на противоположной стороне Пашкиной улицы. Задворки эти заросли всевозможной молодой порослью акаций, ясеня, жердел, слив, терновки. Ну, а о бурьянах и говорить не стоит. Тем более, что многим из них даже пожилые люди названия не знали. На этой тропинке можно было встретить и то, очень и очень редко, или пьяненького рыбака, вознамерившегося что-то выудить в реке между узким просветом в камышах, или старушку – хлопотушку, завозившуюся с упрямой козой. Даже вездесущие пацаны тут оказывались редко, побаивались гадюк!

Вот среди этих джунглей и пробирался сейчас со своим драгоценным грузом наш горемыка. И боялся он сейчас отнюдь не возможной встречи со змеею, сколько с болтливым человеком, который где-то кому-то мог бы потом сообщить, что встретил де в потаенном месте Пашку с ворованным колхозным зерном.

Но вот и сад-огород одинокой бабки Аришки. И поперечная тропинка, по которой бабка носит воду из речки для полива огурцов и помидоров. Тут по просьбе бабки Пашка вместо со своим другом Васькой Усякиным прорубили в прошлом году старой казацкой шашкой проход в камышах и сделали из него же гать, чтобы старушка не утопая в иле, могла подальше от берега набрать ведрами воду. Тогда за эти труды бабка хорошо заплатила им, дав каждому по целому литру козьего молока! Ага. Дома похвалили. А это совсем не то, когда ругают!

Дойдя до перекрестка тропинок, Пашка освободился от ноги, сунув на всякий случай сумку с зерном в заросли лебеды и призадумался: «Идти домой без сумаря, а потом, когда стемнеет, забрать клад? Но где уверенность, что его никто сейчас не видел и не умыкнет сокровище, когда он уйдет? Идти сейчас через бабкин двор, а потом через улицу – тоже рискованно. «Куда ни кинь – всюду блин!» — вспомнил Пашка дедушкину любимую афоризму или как ее?

-А, пойду с сумарем, оставлять боязно. Получится еще, как с колосками! – вслух сам себе сказал добытчик хлебушка насущного. И пошел. Благополучно пересек двор. Вышел на улицу, посмотрел по сторонам – и к дому. Только пересек пыльную дорогу – здравствуйте!

-Па-а-ш! А где же рыба? – это опять она, Светка Донцова! Вот бежит она к нему, молотя подол сарафана голыми коленками. «Вот рыжая курица! – досадует мальчишка. – Расскажет отцу – пропал! Следила что ли?»

-Чего тебе? – злился Пашка.

-Рыбу хочу посмотреть! И помочь донести! – язвит пигалица, сообразив, что в сумке, конечно же, не рыба. Подошли к калитке.

-Паш! Ну, что у тебя в сумке? – ткнув в нее пальцем, пытает соседка. Поколебавшись, Пашка рассказал ей все как было и как есть.

-Вот гад! Плеткой! – Светка провела пальцем по Пашкиной спине и подула на нее: -Какой кровоподтек! Его надо хорошенько наказать!

-Кого? Кровоподтек?

-Нет. «Полицая!..»

-Ага, окна побить!

-Ты чо? Умное для этого черта надо что-то придумать. Такое… Ну, такое…

-Слушай, Света! Мне домой надо, а то стою на улице с сумарем. Увидит еще кто у самого дома. Стуканет куда следует. Ого! Вон матери Николая Шабала пять лет за пять початков кукурузы дали! И детей не пожалели. Да и есть хочется!..

-Ты отнеси сумку домой и возвращайся. Подумаем, как гадового «полицая» проучить. А поесть – не беспокойся – не задача! Выходи, а? – Светка просительно посмотрела в глаза Пашки. – Выйдешь?

-Угу! – поколебавшись согласился он, усталый от солнца, стерни, баранцов и главное – от плетки объездчика.

Отдав обрадованной бабушке Наташе вместо колосков более полусумки почти чистого зерна пшеницы и ничего не сказав ей о злоключениях, Пашка поспешил на улицу, где его уже ждала Светка.

Солнце утонуло в садах западной окраины станицы, как раз там, где находился невидимый курган, но очень четко запечатленный в зрительной памяти Пашки. Как только он подошел, Светка сразу же сунула ему ломоть хлеба с маслом и начала предлагать одну идею за другой, как наказать «полицая». А Пашка, уплетая бутерброд, отвергал одну ее идею за другой как несостоятельные.

-Ну тогда знаешь, что?.. – Светка на несколько мгновений задумалась над тем, как совершить нечто такое, чтобы «полицаю» запомнилось надолго. – А знаешь, что? – мотнула она огненной гривой. – Давай, как стемнеет, спилим ему акацию так, чтобы она упала ему на хату. А?!

-Ты, чо? Совсем того? Да пока мы ее будем пилить, этот гестаповец десять раз сможет проснуться и еще больше раз стрельнуть из своего бердаша солью в наши задницы!

-Ну тогда я не знаю, Паш, как ему, гаду, насолить!

-Вот и я пока не знаю…

Послышалось густое мычание коров в еще более густых клубах пыли. Коровы, завидев свои дворы, тут же ускоряли размеренный, вальяжный шаг, так что в раскрытые калитки или ворота они уже вбегали, торопясь напиться и отдать молоко, томившее их вымя. Периодически похлопывая для порядка бичом, сквозь клубы пыли проявился рядом с заговорщиками Санька Смола, который сегодня согласно очереди, выполнял роль подпаска при взрослом пастухе, тоже очередном. Санька был на год младше Пашки и Светки.

Завидев их близко стоящими друг к другу, подпасок хотел было заорать на всю улицу то, что на его месте сделал бы любой пацан: «Тили-тили тесто жених и невеста!..» Хотел, но вовремя остановился. Побоялся, что за это наверняка от «жениха» что-нибудь похлеще подзатыльника. Поэтому, подойдя к «жениху» и «невесте», Смола не сказал, что думал, а спросил:

-Чего это вы стоите тут насупленные как сычи?

Светка тут же, не переводя дух, рассказала про колхозного объездчика и Пашку.

-Вон видишь какие у Пашки кровоподтеки на спине и на ногах? Вот гад! Полицай проклятый! И колоски у Пашки забрал, и плеткой отхлестал.

-А-а-а, так это он твои колоски у бабы Фени пропивает! – сообщил Смола.

-У бабы Фени? – встрепенулся пострадавший от объездчика. – Откуда знаешь?

-Та кон песни распевает в Фенькином дворе. А та за так даже объездчику не нальет! Он самогонку пьет и песни поет, а коняка его с голодухи корни спорыша под ногами выгрызает.

-А где конь стоит? – встрепенулся Пашка.

-Та у плетня привязан к акации. А чего?

-Да так! – уклончиво ответил Пашка. – Ты вон смотри где твои коровы!

В это время раздался голос пастуха:

-Васька, грыцяка! Зачипиывся чи шо? Жыны коров. Бачишь Калына отстала.

-Ух, ты! – дернулся Чуб. И, стрельнув бичом, побежал помогать калине быстрее дойти до дома. А Пашка со Светкой сразу же о чем-то заговорщицки прошептали вполголоса.

О чем они говорили, мы не знаем. Зато достоверно известно о чем на следующий день, — а это была суббота, базарный день – говорила вся станица. Естественно, кроме тех, кто спал с пустышкой во рту. Сначала дивились на базаре, а затем слухи рассеялись по всей станице.

-Чула, кума?! Кажуть коняка объездчика на гори стоить?!

-Яка коняка, на якой горе? – таращит глаза ошарашенная новостью кума.

-Та на кургани шо за станыцею!

-Та ты шо? Як же бисова душа туды залезла? Человеку и то ны каждому на ту гору можно забраться! А ты сама бачила ту коняку на гори?

-Та ни! Так шо с того? Вся станыця знае шо она там стоить! А Дыбко по всий станыци бигае, высунув язык як той Сирко, та просэ шоп помоглы коняку вырятуваты.

-Ну?!

-А шо ну? на чорта вин кому здався помогаты ему! Прихвостынь нимэцкий. Його коняка – хай сам и рятуе!..

В общем многие, а точнее очень многие, поспешили как можно быстрее решить свои рыночные проблемы и, оставив дома покупки, а у кого их не было, прямиком шли за станицу, к кургану, посмотреть «на коняку на горе». Сам курган многие станичники видели, и даже неоднократно, а вот лошадь на нем действительно зрели впервые. Каурая кобыла равнодушно смотрела вниз с высоты своего положения, периодически постегивая сама себя хвостом, отгоняя мух и оводов. Изредка лошадь поднимала голову и ржала. И тогда объездчик Дыбко снова начинал суетиться и бегать от одной группы станичников к другой и, в соответствии с возрастом людей в группе, вопрошал. У молодых: «Ну, шо делать? А? Шо делать? А?..» Подбегая к группе пожилых людей, которые знал в основном балакают на местной мови, спрашивал совета на их языке: «Ну шо робыть? Га? Шо робыть? Га?.. Як йии видтиля ссадыть? Га?..» Но никто ничего дельного предложить Дацко не мог и не хотел. Советы, если и давали, то такие, что даже не всегда дослушав до конца, люди хватались за животы, опасаясь надорвать их хохотом.

И только когда подъехал на линейке председатель колхоза Донцов Николай Гаврилович, потеха прекратилась. Председатель сошел с линейки, что-то сказал вознице и подошел к станичным зевакам. Поздоровался. Собравшиеся дружно, хотя и не очень стройно, ответили на приветствие. Николай Гаврилович был не очень суровым руководителем для того сурового послевоенного времени. Многим помогал, чем мог. И вообще ценил трудолюбивых, деловых людей. Но лодырей, которых он называл прохиндеями, людей лукавых, живущих по принципу лишь бы мне было хорошо – терпеть не мог.

-Ну что туту вас? – ни к кому конкретно не обращаясь, спросил председатель.

Дыбко сразу де подлетел к нему и, очевидно, от большого волнения обратился к нему исключительно на местной мове: -Здрастуйтэ, Микола Гаврылыч! Оце э бачитэ, шо клята кобыла зробыла? На гору зализла и хоть бы тобы хны! Ну ось як йии видтиля ссадыть? Га?

-Ты меня спрашиваешь? – побагровел председатель. – А ты спрашивал у меня куда определить отобранные колоски? Ты их на самогонку променял и пьянствовал почти до самого утра, начисто забыв и про свою семью и про колхозную лошадь, которая была вынуждена сбежать от своего наездника и забраться аж на курган! Вот теперь лезь туда и спускай лошадь на землю. А не то под суд пойдешь за то, что сам себе прогул устроил и лошадь из работы вывел. И это в горячую страдную пору! Лезь сейчас же за лошадью, а не то будет тебе га! – топнул ногой председатель, прекрасно осведомленный о предыстории нынешнего лошадиного стояния на кургане своею дочерью Светланкой.

Напуганный перспективой суда, колхозный объездчик побледнел, обвел собравшихся глазами утопающего и рысью побежал к кургану. Послышались негромкие реплики и смешки. Но под суровым взглядом председателя колхоза тут же погасли, как придавленный башмаком окурок.

Вначале Дыбко быстро поднимался на курган. Но постепенно подъем замедлился. Он все чаще стал спотыкаться и припадать то на одно, то на другое колено. Но вот объездчик добрался до вершины. Постоял, отдышался и осторожно начал подходить к лошади, словно опасаясь ее. Лошадь подняла голову, но с места не сдвинулась. Дыбко рывком схватил свисавшую узду и, желая проучить за все свои неприятности животное, замахнулся на животное кулаком. Та рванулась и встала на дыбы. Выпустив узду из рук, незадачливый объездчик потерял равновесие и, сделав дважды ваньку-встаньку, снова оказался на почтительном расстоянии от лошади. Поднялся под дружный хохот стоящих у подножия кургана зевак и беспомощно развел руками.

-Дурак! – сплюнул председатель колхоза и тихо выругался, забыв, что рядом стоит дочь. – Спускайся! – сделав рупором ладони, прокричал Донцов. – и сделай так, чтоб я тебя не видел. По крайней мере сегодня! – И, обращаясь к собравшимся, спросил: -Есть желающие попытать счастья и сделать то, чего не смог Дыбко? – В ответ тишина! – Даю десять килограммов муки и литр подсолнечного масла тому, кто это сделает. Ну?!

Толпа оживилась, обмениваясь репликами, как же это сделать? Но дальше реплик дело не пошло. Желающих лезть за лошадью на курган не нашлось! Наступила томительная пауза. И вдруг:

-Николай Гаврилович! Можно я? – это подал голос Пашка.

-Ты?! – уставился на стоящего со Светланкой соседа – одноклассника дочки. – Ты? – переспросил Пашку председатель. – А ты, что не видел, что с Дыбко было?

-Видел!

-Ну и?..

-Хочу заработать муки и масла!

-Понятно, что хочешь! Все хотят да никто не знает, как это сделать?

В это время дочка молча дергавшая отца за рукав, подала голос: -Ну, папка!

-Чего тебе! – наклоняясь к дочке, спросил отец. Та что-то зашептала отцу в самое ухо. И чем больше она говорила, тем удивленнее становилось лицо отца, то и дело повторявшего одно и то же: — Лихо!.. Лихо!.. Лихо!.. – Когда дочка окончила шептать, председатель колхоза выпрямился и заинтересованно посмотрел на Пашку. Помолчал, раздумывая:

-Ладно, Паша! Дерзай! Но будь осторожен. Я за тебя головой отвечаю. И вот что! Если будет все хорошо и лошадь будет вот здесь – передо мной – колхоз премирует тебя пудом муки и четвертью масла! Ты уж постарайся, дружок! – и Николай Гаврилович просительно посмотрел парню в глаза.

-Хорошо, Николай Гаврилович! Я постараюсь! – и, сорвавшись с места, побежал к кургану.

-Та куды ему голопузому!.. – начал было высказывать свое сомнение Дыбко, но под лютым взглядом председателя колхоза и кем-то брошенной реплики: «Чья бы корова мычала…» затих. А Пашка между тем быстренько достиг подножия кургана и, не испытывая никаких видимых проблем, стал подниматься. Как делал это с пацанами не один раз. Вот он уже и на вершине! Подошел к лошади, осторожно взял в руки уздечку, другой рукой погладил лошадь по голове, прислонил свою голову к ее голове. Очевидно, что-то говорил. Легонько потянул повод – и пошел. Лошадь за ним! Но куда и как? Ни вниз, к подножию кургана, чего, естественно, все ожидали, а вокруг кургана. Точнее, пока вокруг его вершины! Внизу зашептались.

-Чего это он мудрит? – недоумевая, спросил кто-то. Но никто ничего не ответил и вопрос повис в воздухе. Но вот Пашка появился, ведя лошадь в поводу, с противоположной стороны кургана. Потом второй раз проделал то же самое. В третий! И только теперь заметили, что, обходя курган по спирали, мальчишка – коневод с каждым кругом опускается все ниже и ниже к подножию кургана. И что тут началось! Послышались восхищенные, одобрительные реплики в адрес мальчишки и язвительные в адрес объездчика. Какой-то старик, при усах и бороде, с ослепительно зеркальной лысиной, подошел к Дыбко и, ткнув в сторону кургана корявым дрожащим пальцем, зло проговорил:

Бачишь, як надо? Бачишь, як хлопыц робэ? А ты, старый дуролом, пытався стянуть кобылу с горы за уздэчку! Ты б еще сив на нэи та пустыв пид гору вскачь! Дожив до сидои бороды, а ума ныма ни на копийку. Тьфу! – и, стукнув посошком в землю, пошел в станицу.

А тем временем Пашка, ведя лошадь за уздечку, продолжал опускаться по спирали к подножию кургана. И когда оставалось до его подножия всего ничего, пошел в сторону толпы, но не прямо – сверху вниз, — а наискосок. Через несколько минут он с лошадью был уже перед председателем колхоза.

-Вот! – сказал Пашка, подводя лошадь к нему и подавая уздечку. Донцов взял узду, какое-то время смотрел на парня, словно видя его в первый раз. Протянул было руку, чтобы погладить Пашку по голове, но спохватился, опустил ее для рукопожатия. Пашка, смущаясь, пожал протянутую председателем руку.

-Молодец! Ну что тут еще скажешь? Молодец! – Пред улыбался так, что всем было ясно его отношение к Пашке и его поступку, хотя и догадывался или точно знал от дочки, как лошадь Дыбко оказалась на кургане.

-Ты, Павел, настоящий колхозник! Не как некоторые! – и бросил косой взгляд на «некоторых» потупившихся и теребивших нервно бороду. В толпе засуетились, закричали:

-Браво, Пашка! Надо же, как изловчился!

-А у бугая Дыбко мозги наверное закисли.

-Так у його их вообче ныма! Полова!

-Та оно, як я бачу, у вас у всех мужыков полова, — подала скрипучий голос баба Фенька, обиженная за Дыбко, который облагодетельствовал ее за самогонку Пашкиными колосками.

-Кончай базар! – поднял пуку председатель колхоза. И, когда «базар» стих, продолжил: «На этом импровизированном станичном собрании я, председатель колхоза «Путь к коммунизму», от имени правления колхоза объявляю благодарность за проявленную сообразительность Павлу Ивановичу Супрунову и подтверждаю, что обещанные ему полтора пуда муки и четверть постного масла за его сообразительность и, надо сказать, мужское деяние, будут ему сегодня же вечером доставлены на дом. На этом собрание жителей нашей станицы и колхоза объявляю закрытым…

Так закончился один из самых примечательных дней первого послевоенного каникулярного лета одиннадцатилетнего Павла Ивановича Супрунова. Что? Премия? Привезли, получил! В те далекие уже для нас времена за данным словом всегда следовало дело. Хотя…

Июль 2009 г.


Читайте другие материалы рубрики: Литстраница