Герника

Дописав статью, заведующий отделом редакции поднялся из-за письменного стола и глянул на часы — без четверти двенадцать: « Нам материал набрать на компьютере – и на обед! Если чуток задержусь – не беда. Приду, вычитаю статью, и – ответ секретарю, пусть ставит на полосу». Отодвинув стул, Георгий Николаевич Костров направился к двери. Только потянулся к ручке, дверь резко распахнулась, больно стукнув протянутую руку.

-А я к вам! – сказал парень примерно выпускного класса средней школы, переступая порог. — Редактор сказал, что вы ведаете стихами! Я принес стих. « Ведаю, — с досадой подумал завотделом. – Ведаю, потому частенько и не обедаю». Он сам писал стихи. Печатался и в своем рачонке, и в краевых изданиях. Возглавлял литературную группу при редакции своей газеты. И, естественно, что и уже «почти классики» творческого пера, и начинающие направлялись к Георгию Николаевичу. Первые, состоящие в литгруппе, шли прямо к своему шефу, а новичков направлял к нему редактор. Вот очередной такой начинающий пишет и, предстоял сейчас перед тем, кто «ведает стихами».

-Присаживайтесь! – указал завотделом парню на стул, окинув его внимательным взглядом. Начинающий поэт сел, закинул ногу на ногу. Лицо парня, овальное, розовощекое, с высоко взлетевшими полудугами бровей, могло было быть даже симпатичным, если бы не великоватый курносый нос и почти перпендикулярно голове торчащие большие уши. На молодом человеке была модная темно-синяя куртка с капюшоном, отороченным мехом, — Аляска. Ноги, закинутые одна на другие, украшали совершенно новенькие кеды с совершенно свежей грязью не только на подошвах, но и на боках. «И где он только нашел такую грязь?» — раздражаясь, подумал « ведающий стихами». – Ведь живет явно в центре станицы, где сплошь везде асфальт и тротуары. Ну, а если уж влез в грязь, — наклонись, и вымой обувь. У входной двери стоит корыто с водой и паклей.

-Я вас слушаю! — посмотрев на часы, обратился завотделом к посетителю.

-Вот стих написал. Посмотрите! Редактор ваш к вам направил, сказал, что вы ведаете стихами.

«Ведаю — заведую», — мысленно усмехнулся Георгий Николаевич. Парень достал из бокового кармана куртки вчетверо сложенный стандартный лист плотной бумаги и положил его на стол. Текст стихотворения был набран на компьютере, которые в районном центре были еще только в самых значимых учреждениях. «Уж не в районном отделении милиции твой папа или мама работают? Или в администрации района?» — помыслил об этом факте завотделом редакции. И начал читать. Стихотворение было о любви, как почти у всех начинающих, с притенцией в одном стихотворении объят необъятное. Длинное и … беспомощное. Первое оно и есть первое – блуждание в неведомом. Георгий Николаевич, читая стих, в который уже раз, вспомнил свое первое, такое же беспомощное, и свои амбициозные надежды на поэтическое будущее. Правда, в его и пером стиха с техникой было все в порядке. У большинства же нынешних начинающих и этого нет. Вот и у сидящего напротив парня с техникой стихосложения тоже проблема.

-Вот как звать-величать? — кончив читать, спросил начинающего поэта Георгий Николаевич, соображая, как падать горькую пилюлю, чтобы не обидеть парня и не отбить у него желание заниматься творчеством.

— Женя, Евгений меня зовут. Ну, так что? Напечатайте? – и, женя – Евгений нервно дрыгнул ногой.

— Понимаете, Евгений,- медленно начал Георгий Николаевич стараясь, как можно мягче, в щадящей для автора никудышного стиха в форме, подать ответ. – Хорошо то, что вы свои чувства к девушке захотели облечь в поэтические строки. Желание обречение. Но ведь в любом деле только одного желания мало. Нужно, что? Правильно! Умения, мастерство. Как тем на этот счет у Твардовского? Точно, дословно не помню. Но приблизительно звучит так: горшки обжигают не боги, но делают их мастера! Так вот, ни я, ни вы и вообще никто, не имея мастерства, ничего произвести не сможет. Всему нужно учиться. На одном хотении далеко не уедешь. Вот вы, к примеру, сможете без всякой подготовки завести трактор и поехать на нем? Я уже не говорю – пахать! А на гитаре сыграть что либо путное сможете? Нет, не сможете! И я не смогу. И никто не сможет! А, тут – поэзия! И всего лишь первое стихотворение – проба пера! У вас кто любимый поэт? – неожиданно для парня задал вопрос Георгий Николаевич, желая определить какова поэтическая культура начинающего поэта.

-Ну, это самый, как его? – Евгений нервно дрыгнул ногой и потупил глаза. Щеки его запунцовели. – Ну этот…

-Евгений Евтушенко, — сделал попытку помочь парню «ведающий» стихами.

-Не, другой. Он по радио России часто свои стихи читает и разговоры ведет.

-Андрей Дементьев!? – Догадался Георгий Николаевич.

-Во! Он самый!

-И чем же вам, молодой человек, нравятся его стихи?

-А всем! – Парень помолчал и добавил: — Они такие складные и красивые.

-А сборник стихов какого поэта вы последним прочли или сейчас читаете?

-Вы мое стихотворение напечатаете или как? – не ответив на вопрос спросил парень.

-К сожалению, Женя, или как!

-Почему?

-Опасаюсь, что если я начну раскладывать все «почему» о полочкам, вы с должной объективностью не сможете понять меня. Только озлитесь и, разочаровавшись, перестанете писать стихи. Лучше приходите в редакцию на очередное занятие литгруппы. Это в ближайшую пятницу, в семнадцать часов. Приходите! Там и получите ответы на многие «почему». К тому времени, возможно, еще что-то напишите и состоится у нас более предметный разговор. А так одно стихотворение оно и есть одно. Тем более первое! Придете?

Парень засопел, нахмурился, переложил ногу на ногу, почесал бровь и, мотнув головой, изрек: «Не могу! Не приду!» — И вдруг хитро прищурившись, спросил: «А как вы относитесь к французскому художнику Пикассо?» — сделав ударение на последний слог.

-А при чем здесь Пикассо? – сознательно делая ударение на слог ка, спросил Георгий Николаевич. – Он, что – поэт?! Не знаю, хотя догадываюсь, с какой целью вы, молодой человек, спросили меня ни о том или ином поэте, его поэтическом творчестве, а о том, как я отношусь к постороннему предмету нашего разговора – художнику Пикассо, — снова сознательно делая ударение на втором слоге, начал завотделом.

-Ага! Вы неправильно делаете ударение, — дернулся парень, словно вытащил из реки глупо попавшегося на его крючок окуня-растяпу. – Его правильно Пикассо! – сделал он мощное ударение на о, и ехидно улыбнулся. Дескать, попался, дядя.

А «дядя» улыбчиво посмотрел на парня и спросил: «Откуда про Пикассо знаете?»

-Я в художественную школу хожу. Учитель недавно так интересно рассказывал об этом французском художнике и его знаменитой картине. Забыл, как называется! В общем, как сказал учитель, она выражает гневный протест против фашистского террора.

-Картина называется «Черника». Это монументальное панно написано художником в 1937 году. Находится картина в музее современного искусства в Нью-Йорке. Вы сказали, что Пикассо французский художник. Однако это не совсем так. По происхождению он испанец. Родился в Испании. А вот жил и творил действительно во Франции. Даже был членом французской компании. Это его голубь мира был символом всех борцов за мир в тревожные годы «холодной» войны. Стало быть, по аналогии «Француз российский Патина» из романа Пушкина «Евгений Онегин», об этом художнике с полным основанием можно сказать «испанец французский Пикассо». Отсюда, думаю, и его двойное ударение фамилии – Пикaссо и Пикассo. И так, и так верно! Что же касается вопроса, как я отношусь к Пикассо, то мой ответ будет не однозначным. Как просто к человеку я к нему относиться плохо не могу. Для дела мира он сделал достаточно много. А вот отношение к его творчеству – однозначно – никакое! Его «Гернику» я не воспринимаю искусством в обычном понимании этого слова. Как сказал Вольтер: «Прекрасно только то, что естественно». А в «Гернике» нет естественности – все выдумка, искус!

Искусство – это, когда соприкоснувшись с тем или иным творением человека, мы становимся лучше, добрее, красивее душой. Когда, к примеру, прочитав стихотворение, тебе самому хочется сесть за стол и написать нечто такое, чтобы все ахнули. То же самое с музыкой, живописью. Если это действительно искусство, то оно должно будить творческие силы в других, стимулировать желание творить, самому предъявлять людям нечто такое, чтобы и у них возникло желание, родственное твоему. Эстафета творчества!

А теперь рассмотрим «Гернику» Пикассо как бы непосредственно. Представим, что я и вы в выставочном зале и перед нами этот знаменитый шедевр художника. И представим, что у картины нет названия. «Кстати, — обратился Георгий Николаевич к Евгению, — вы знаете, что значит «Герника»?

-Не! Не знаю! – мотнул головой парень.

-Я тоже до недавнего времени не знал. И, уверяю вас, подавляющее большинство, видевших саму картину или ее репродукцию тоже не знает. Надеюсь, вам знакома эта картина? Ну, разумеется, ее репродукция?

-Да! Учитель показывал ее и рассказывал о ней.

Георгий Николаевич помолчал и навалившись грудью на стол, приблизив лицо к собеседнику, предложил: «А давайте, вы и я дадим ей свое название. Ну вот, смотрим мы с вами на эту картину и какие ассоциации она у нас вызывает? А?»

-Что, прямо так сразу?

-Ну, подумайте немного. И я подумаю. И скажем друг другу свои названия этой картине, раз уж вы затеяли это разговор о Пикассо, — напомнил Георгий Николаевич странный вопрос парня к нему.

Притихли. Евгений сменил положение ног. Прикрыв ладонью глаза, опустил голову – думал! Его визави что-то быстро написал на листке бумаги. Подождав немного и, постучав ручкой по столу, посмотрел на парня:

-Придумали название?

-Да не знаю, — поднимая голову и отрывая ладонь от глаз, ответил ученик художественной школы, по совместительству начинающий поэт. – Картина какая-то… Когда один всматриваешься в нее, — сплошной ужастик. Страшилка, одним словом. – А у вас что?

Георгий Николаевич подал парню листок. Тот поспешно взял его и вслух прочел: «Война миров! Шабаш чертей! Чертовщина!» — Евгений засмеялся.

-А вы знаете что-то подобное и мне в голову приходило… Точно! — помолчав добавил он. парень оживился, явно желая продолжать разговор с «ведающим стихами». Он снял ногу с ноги, поставил их на ширину плеч, уперся в колени локтем и на сцепленные пальцы рук положил подбородок и, глядя теперь уже снизу вверх, заинтересованно спросил: -Вы сказали, что до недавнего времени не знали, что такое «Герника». Если можно, расскажите, что это такое? Почему Пикассо так назвал свою картину?

Георгий Николаевич машинально посмотрел на часы убедившись, что время неумолимо убегает, решил терпеть до конца. «Потом перекушу. Столовая рядом, через дорогу. Не впервой!»

-Значит интересуешься, почему Пикассо свою картину назвал «Герника» — обращаясь к Евгению уже на ты и постепенно проникаясь к нему симпатией, спросил завотделом. – Вот с названием картины художник не мудрил. Название картины самое что ни на есть земное, реальное. Герника – испанский город в стране Басков. Во время гражданской войны в Испании и итало-германской интервенции Герника подверглась многочасовой разрушительной бомбардировке германской авиации. Варварское уничтожение древнего города вызвало возмущение передовых людей всего мира. Вот этому событию и посвящена картина Пабло Пикассо «Герника».

Ну, а теперь, Женя, когда мы с тобой знаем, почему страшилка Пикассо называется «Герника» и почему она такая, — Георгий Николаевич замолчал, подыскивая подходящее слово, — такая нелицеприятная, злобная, вызывающая негативные эмоции, теперь, зная, что художник имел в виду, рисуя эту картину, так ли он уж был далек от земной конкретной реальности? «Герника» — это ужасное лицо фашизма! А фашизм по своей сути симпатичным быть не может. Как там ваш учитель сказал о картине Пикассо?

-Он сказал, что это гневный протест художника против фашистского террора! – без запинки ответил Евгений.

-Молодец! Запомнил слова учителя, — похвалил своего нового знакомого «ведающий» стихами. – Я уже сказал, что как к человеку я не могу плохо относиться к Пикассо. В годы второй мировой войны он, член французской коммунистической партии остался в оккупированной немцами Франции и принимал активное участие в Движении Сопротивления. После окончания войны, Пикассо был избран во Всемирный Совет мира. А его «Голубь мира» стал символом движения за мир. Он – лауреат Международной премии мира и Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами». Одним словом, испанец французский Пабло Пикассо – человек активной гуманистической позиции. Всемирно известны авторитет. Пример для подражания. И теперь, когда мы с тобой знаем, что такое Герника, приходится признать, что лучше изобразить звериное лицо фашизма, чем это сделал в своей картине Пикассо в 1937 году, вряд ли возможно. Ведь даже не зная, что Герника – это снесенный с лица земли испанский город, мы, Женя, назвали эту картину, как шабаш чертей. Что очень даже близко ее содержанию. Замыслу художника.

У Пикассо есть картины более или менее близкие к реализму: «Девочка на шаре», «Скульптор и его скульптура». Но он же рисовал и такие «шедевры», что, если ночью приснится, — поседеешь.

-Что? Такие страшные? – дернулся на стуле парень.

-Ну не то чтобы страшные, а вот неприятные, угнетающие – точно! По крайней мере мне, когда гляжу на «Трех музыкантов», «Женщину с веером», №Кошку с птицей», становится не по себе: будто что-то тяжелое, уродливое лезет в душу, — скривил лицо в гримасе завотделом.

-Так, это самое, — подался к столу Георгия Николаевича парень, — зачем же он такие страшилки рисовал? Почему о них нам учитель ничего не говорил. О «Гернике» рассказал, а больше ничего!

«Да потому. – хотелось ответить Георгию Николаевичу, — что ваш учитель, не обладая достаточными знаниями истории живописи, выбрал для себя и вас небесспорного кумира и старается представить его «Гернику» в самых розовых красках. Зацикленность, безапеляционность, категоричность суждений – признак ограниченности познаний в той области или того предмета, которые человек пропагандирующий их, стремится навязать другим». Но, думая так, «ведающий» стихами сказал парню другое:

-Что касается того, почему ваш учитель рисования ничего не рассказал о «страшилках» Пикассо, — глядя парню прямо в глаза и чеканя каждое слово, отвечал завотделом, — то тебе, Женя, резоннее этот вопрос задать ему самому. Это, во-первых. Во-вторых, процесс творчества – очень сложный процесс! И объяснить его объективно, без субъективных погрешностей почти невозможно. Конечно, критики – профессионалы объяснить, подвергнуть анализу могут все. Но будет ли их оценка одного и того же предмета зеркально-идентичной, во всем совпадающей, — это большой вопрос? Да и как другой, посторонний человек может объяснить то, что сам художник, композитор, писатель, поэт не всегда в состоянии толком объяснить, откуда что берется? Вот общеизвестный факт. Закончив писать драму «Борис Годунов», Пушкин, восхищенный тем, что создал великолепную вещь, запрыгал, как мальчишка, и закричал: «Ай да, Пушкин! Ай да, сукин сын!» О чем это говорит? Да о том, что сам сочинитель – творец, приступая к работе, довольно смутно представляет, что у него в итоге получится! Снова сошлюсь на Александра Сергеевича. Предпоследнюю строфу заключительной главы своего «свободного романа» «Евгений Онегин» он заканчивает такими строчками: «И даль свободного романа Я сквозь магический кристалл Еще не ясно различал…» Да и как можно различить, предвидеть то, что лежит за далью лет? и что предстоит создать на основе сумятицы переживаний и хаосе мыслей?

-Это самое, — шмыгнул носом, принимая прежнюю позу, — это самое, что же получается? – с неудовольствием в голосе спросил Евгений, — от пишущего или рисующего ничего не зависит?

Георгий Николаевич откинулся на спинку стула, внимательно посмотрел на парня и, усмехнувшись, раздумчиво сказал: «Зависит, Женя! И еще как зависит! На творчество индивидуума влияет и его жизненный опыт, и кругозор, и эрудиция, и те образы, и впечатления, которыми он успел обогатить себя и… и еще черт знает, что, так или иначе, влияет на творческий процесс. В результате присутствия всего этого, полного или частичного отсутствия в арсенале творца чего-либо – критиками, людьми, временем и выставляются оценки тому, что он сделал: Гениально! Посредственно! Бездарно! И в-третьих. Ты спрашиваешь зачем Пикассо такие страшилки рисовал? Ну наверно, затем, что для него это было естественным выражением своего я. У замечательного поэта Булата Окуджавы, к сожалению, уже ушедшего от нас туда. Куда мы все в конце концов уйдем, есть строки, дающие исчерпывающий ответ на твой вопрос. Вот он: «Каждый пишет, как он слышит. Каждый слышит, как он дышит. Как он дышит, так и пишет, не стараясь угодить… Так природа захотела…» Вот именно! Природа захотела! А природа – это потенциальные возможности каждого из нас. От гениальности и бездарности. А между этими категориями — подавляющая масса посредственности».

Парень пришедший в редакцию районной газеты со своим первым стихом и спровоцировавший разговор совершенно на другую, не поэтическую, тему, внимательно слушал «ведающего стихами», лишь изредка шмыгая носом и меняя положение ног, перебрасывая с одного колена на другое.

Завотделом помолчал и, склонив голову набок, продолжил, внимательно наблюдая за поведением начинающего поэта – художника.

-И последнее, Женя. Это, наверное, будет уже в-четвертых. Да разве один Пикассо рисовал, как ты сказал «страшилки»? например, некий Казимир Малевич, родившийся на три года раньше Пикассо, окончивший училище живописи и студию в Москве, в самом начале двадцатого века нарисовал нам таких картин, что, глядя на эти творения невольно возникает ощущение, что создал их не живой человек, а некий робот — трансформер. Вместо живых существ, окружающей действительности он нарисовал абстрактные, ничего не означающие предметы, — рассеянные на плоскости контрастные по цвету простейшие геометрические элементы. И вот этот кубизм-футуризм он называл супрематизмом! Ну прямо – суп с ревматизмом! Казалось бы, кому такой ревматизм нужен? Оказалось – нужен! Спустя почти столетие после создания Малевичем картин кубизма-футуризма, один из его шедевров, а именно «Черный квадрат», был выставлен на аукционе и продан за несколько десятков миллионов долларов.

-За сколько?! – дернулся парень так, что стул – кресло на колесиках подкатилось к самому столу, за которым сидел заведующий отделом редакции. Парень был так удивлен и потрясен названной суммой, что у него даже бисеринки пота выступили на лбу и над верхней губой. – Сколько сколько? – повторил он свой вопрос, машинально вытирая пальцем пот над губой.

-Точно не могу тебе сказать, — улыбнулся Георгий Николаевич, подумав: «А ты, парень, видать, падкий до денег! Впрочем, кто из нас в такие годы не спотыкался на ровном месте?» — Точно не могу сказать. По телевизору в «Вестях» дважды слышал о «Черном квадрате» Малевича и его аукционной стоимости: то ли сорок два миллиона, то ли пятьдесят два. Извини, не придал этому значения. Лично для меня этот квадрат – пустышка!

-Это самое! Так почему другие такие бешеные бабки отваливают? А? – крутнулся влево – вправо на своем стуле – кресле начинающий пинт.

-Да потому и отваливают, как ты правильно выразился, бешеные бабки, что они достались не потом и мозолями, а в результате каких-то афер или неожиданно свалившегося огромного наследства. Избыток чего-то порождает жадность. Хочется еще и еще, и еще. Очень хорошо по этому поводу сказал итальянский поэт Франческо Петрарка. Знаешь такого? – неожиданно для Евгения обратился е нему Георгий Николаевич.

-Не! Это самое… А кто он такой? И что он сказал? – прокатился на кресле взад – вперед парень с большим вниманием слушающий «ведающего стихами».

-Ну то, что ты его не знаешь, это понятно. Ведь жил-то Петрарка аж в четырнадцатом веке. А сказал он такое, что это актуально и ныне, в двадцать первом веке: «Жадный беден всегда. Знай цель и предел вожделения». Каков афоризм, а? Жадный беден всегда! Жадность – это прорва, в которую сколько бы чего не бросил, а дна не увидишь.

-А вот вы бы это самое, вы бы купили этот самый «Черный квадрат», если бы к вам вдруг привалила уйма бабок?

-А затем мне покупать то, что я только даром, возможно, мог бы взять? Для меня это роботизированная работа художника никакой материальной, а тем более эстетической, художественной ценности не представляет. Цена этому «Черному квадрату» — имя, известность художника! Убери имя е творца, и картина сразу станет банкротом. Обесценится. То есть будет стоить то, что она действительно стоит – ноль без палочки. Ибо, повторю еще раз флоберовский афоризм: «Прекрасно только то, что естественно». А какая природная естественность в пластинах на полотне? Никакой!. Одна, нормальному уму непостижимая, фантазия художника, его изыск.

Помолчали. Евгений выжидательно смотрел на Георгия Николаевича, а тот на Евгения, решая, есть ли смысл продолжать странный разговор или… Решил – стоит!

-А вот картину, ну, скажем, «Кутеж трех князей» грузинского художника – самоучки Нико Пиросманошвили я бы купил, хоть он ни художественного училища, ни московской студии, естественно, не кончал. Жил и работал в Тбилиси в конце девятнадцатого – начале двадцатого века. Писал вывески для духанов и увеселительных заведений города. Рисовал на подручном материале: клеенке, картоне, жести. И краски изготавливал сам, по собственной технологии. И, несмотря на отсутствие какой-либо школы, создал величаво-торжественные по духу произведения. Одна из его картин «Гумно» находится в Москве, в Третьяковской галерее. Слышал что-либо об этом художнике или, может быть, учитель рисования о нем рассказывал?

-Не! Он, это самое, только про Пикассо говорил и его «Гернику» показывал. А откуда вы столько о художниках знаете? – с явным уважением и завистью в голосе спросил парень и почесал затылок.

-Любопытный я, интересуюсь, — усмехнулся завотделом. – С детства люблю книги.

-А я по Интернету шныряю, — не то с гордостью, не то с сожалением откликнулся парень.

-Ну и как, много чего нашнырял?

-Так это самое. В голове почти ничего не запоминается.

-Ну, что в голове ничего не запоминается, — это полбеды. А вот то, что вся эта телекомпьютерноинтернетовская электроника мало что дает душе человека, иссушает ее, как суховей поля, — вот это уже беда всемирного масштаба. Ну да от наших с тобой разговоров на эту тему ровным счетом ничего не изменится. – Завотделом посмотрел на часы и сказал: -Ну, что? Пошли обедать? – и как хорошему знакомому подмигнул парню.

-Это самое, — заерзал в кресле Евгений, — ну хоть что-то скажите мне про мой стих!

-Ну разве что хоть что-то, — вздохнул «ведающий стихами» и посмотрел в окно, на отливной доске которого любовно ворковала пара голубей. – Вот она, живая поэзия, — кивнул он в сторону воркунов и снова опустился в кресло. Пододвинул к себе листок со стихами начинающего поэта, пробежал по нему глазами, помолчал и посмотрел на Евгения:

-Все твое стихотворение, Женя, мы сейчас разбирать не будем: во-первых, очень длинное, во-вторых, все тринадцать четверостиший написаны одним человеком, и, стало быть, достоинства и недостатки огдного из четверостиший в той или иной степени присущи каждому из них. Рассмотрим первое четверостишие. Спросишь, почему первое? Да потому что хорошее начало все дело венчало. Скажем, вышел певец на сцену, взял самую высокую ноту, и он уверенность обрел, и публика поняла, что дальше будет не хуже. Вот первое четверостишие твоего стиха:

Я люблю тебя до потряски,

А ты обнимать и целовать не хочешь,

Только голову морочишь.

Ну и ладно – другую найду между просим.

Если очень коротко, то, конечно же, это не поэзия. Почему? Потому что в стихе нет поэтического образа как такового. Нет даже тех поэтических средств, при помощи которых поэт создает этот образ, — метафора, эпитет, гипербола. Ну и так далее. Разумеется, можно сочинять хорошие стихи и не имея ни малейшего понятия о том, что такое метафора, эпитет и прочее. Но…

-Вот видите! – воспрял автор над креслом с поднятыми руками. – Вот видите! – повторил он обрадовано, — можно всего этого и не знать!

-Стоп, стоп, стоп, Женя! – приподнялся в кресле и «ведающий стихами». – Ты не дал мне договорить. Повторяю, можно сочинять хорошие стихи, не имея никакого понятия о теории стихосложения, но при этом сочинитель должен обладать высокой поэтической культурой, а может, даже высочайшей!

Георгий Николаевич сел, снова посмотрел в окно на воркующих голубей и криво усмехнулся, в который уже раз, вспомнив свое первое стихотворение, написанное им в общежитии ФЗО, и лаконичный ответ из редакции, в которую послал свое творение в надежде, что его напечатают. Вместо газеты со своими стихами получил ответ: «Ваше стихотворение слабо в художественном отношении. Изучайте классику…» После такого сокрушительного результата своего творческого дебюта он, начинающий пинт, почти месяц ходил больной


Читайте другие материалы рубрики: Литстраница